Человек из рыбы краткое содержание

Человек из рыбы краткое содержание

ЯНВАРЬ

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31

ФЕВРАЛЬ

1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29

Юрий Бутусов, один из лидеров отечественной режиссуры, крайне редко обращается к современной драматургии, ему более интересен творческий диалог с Шекспиром, Чеховым, Брехтом… Тем любопытнее, что для новой постановки в Художественном театре, где уже шли его «Гамлет» и «Иванов», он выбрал пьесу автора сегодняшнего дня, драматурга Аси Волошиной. Диалог стал буквальным – по словам Аси, катализатором в долгой работе над пьесой «Человек из рыбы» стал спектакль Юрия Бутусова «Бег». Автор признается: «Пьеса является жёсткой с точки зрения формы конструкцией, в которой по трубкам идёт моя кровь».

Действие «Человека из рыбы» происходит в наши дни в Петербурге в квартире на Караванной. Такая топография не случайна: о снеге на Караванной мечтают в изгнании герои «Бега». По мнению Аси, булгаковский снег на Караванной – «великая метафора любви к родине, от которой уже, может быть, ничего не осталось, кроме этой нашей любви и тоски».

Ася Волошина: «Моя мечта — чтоб на могиле текста выросло дерево. И театр Бутусова — это именно тот тип театра, который не занимается воплощением, а растит из пьесы что-то принципиально иное. И дико бесцеремонно, и дико бережно. С огромной любовью к автору. Но и с огромной свободой. Если вдруг всё сложится и такое действительно произойдёт с моей пьесой… то это будет невероятное профессиональное счастье».

Одри (Ума) — внесценический персонаж. Ей восемь.

Отзывы зрителей:

Юрий Бутусов поставил в этот раз не классику, а абсолютно современную пьесу, про нас, про людей, про этот мир, в котором у каждого свои заботы и страхи. бесцеремонный и бережный спектакль с уважением к автору пьесы. …Петербург, наши дни, снег на Караванной, истории про воображаемый спектакль о злом Крысолове, мысли про Париж с мыльными пузырями и прекрасной музыкой, улитка Освальд, нервные диалоги, монологи-рефрены, вода по трубам, как ход времени. И девочка Ума, незримо существующая в этом пространстве, в конце концов оказывается в руках того самого Крысолова — работников приюта. И тогда для героев открывается внешний мир, но понять его им сложнее, чем Уме пройти «санобработку».
Ольга Владимирова

Оправданы два антракта, действия слишком разные, а после второго отдохнуть просто необходимо: почти невыносимо слушать три женских монолога одновременно, когда каждая из героинь, вроде бы обращаясь к своему собеседнику, практически кричит от страха, одиночества, невозможности существования. Они кричат в пустоту, и никто их, на самом деле, в этот момент не слушает, кроме тебя. Страна умерла. Как не старайся спрятать дочь, создать для нее обособленное, уютное, домашнее, теплое пространство — бесполезно. Придет человек из рыбы и сделает ей санобработку. Или крысолов уведет, завлечет пустотой, радужной оболочкой мыльных пузырей.
Ольга Булгакова

Затронули такие же понятные и близкие мне смыслы про бесправие и отчаяние при столкновении обычных хороших людей с системой. Этот страх всегда со мной — не дай бог по воле судьбы столкнуться с этим мраком. Какие вурдалаки могут там встретиться, увы, известно. В общем, рекомендую эту постановку только продвинутым пользователям, как и всего Бутусова, но эту особенно.
lgrechina

Я поняла, чего мне не хватало в московских спектаклях Бутусова- Лауры Пицхелаури. Божественной, чувственной, надтреснутой струны. И какой счастливый шанс видеть ее теперь в МХТ. Любовь-любовь. На самом деле очень любопытные, магические ощущения после вчерашней премьеры «Человека из рыбы» по современной пьесе Аси Волошиной- состояние влюбленности. В голове фирменный бутусовский калейдоскоп музыки, картинок, фрагментов, деталей, которые еще надо осмыслить… Масштабное черное пространство мхатовской сцены подчеркнуло интимность переживаний героев, их брожение, ностальгию по настоящему. Наверное, поэтому часто звучит слово ностальгия, и отсылки к загадочному, туманному фильму Тарковского.
_millanholia_

«Каждый раз смотря его спектакли, я поражаюсь. Как он вытаскивает из нас эти эмоции? Откуда знает, на какие кнопки нужно жать? Как доводит до мурашек по спине? Ответов у меня нет. И замечательно, что нет. Это и есть настоящее искусство, а не просто хороший театр. Повторение сцен, зоны турбулентности, одинаковые монологи разными интонациями. И конечно, дикий бутусовский танец. Танец как апогей страдания, как электрическая связь со зрителем, танец как катарсис. В театре Бутусова зрители не смотрят спектакли, они их чувствуют. Пропуская через себя боль несуществующих людей. Открывая в себе новые глубины. Театральный Фрейд. Его актеры безупречно пластичны, их оболочка может принять любую позу, чтобы идеально точно донести проживаемую эмоцию. Иначе не играть у Бутусова. В его спектаклях образы всегда были важнее слов. Человек из рыбы — исключение. Здесь слова имеют такое же значение. Слова потрясающие, бьющие в цель, без скидки на мхатовскую сцену и интеллегентного зрителя. Современная жизнь, какая она есть, без прикрас, описанная современными словами».
Светлана Трефелева

Это очень красивая и грустная история. Ностальгия о том, чего у многих героев нашего времени нет и никогда не было. Про отсутствие Родины. Грусть о том, что никогда не видели, по «нечто убитому сто лет назад»… И конечно не только об этом.
Оксана Гайда

Артисты создали на сцене пронзительную историю о жизни и боли, о питерской тоске, отсутствию любви и счастья, с таким красивым финалом: гигантские мыльные пузыри, которые выдувают все герои этой истории, под звучащий французский шансон. Настоящая сказка для взрослых.
adrianan1982

Три женщины, три переплетающиеся и одновременно разные истории. Одна большая история пути потенциальных эмигрантов, которые пока еще не поняли, что надо «бежать», но уже есть предпосылки. Человек из рыбы — это собирательный образ, чудовище (с вросшими в толстые пальцы обручальными кольцами), олицетворяющее собой всё худшее, что есть в бездушной государственной машине, перемалывающей людей и их жизни. Страшный символ системы, с которым, как в жутком детском кошмаре, героям приходится столкнуться лицом к лицу.
Alyasha_Alyash

Наконец добрался до главной премьеры конца прошлого сезона — «Человека из рыбы» Юрия Бутусова в МХТ им. А.П. Чехова​, и это определенно спектакль-феномен.

В основе 40-страничная пьеса.

Пьеса, которую можно прочесть за чашкой утреннего кофе и благополучно забыть к обеду. Нисколько не склонен к обличениям и возмущениям, но именно эта пьеса Аси Волошиной для меня в этом году стала чуть ли не образцом плохой драматургии.

Читайте также:  Дикий мед лечебные свойства меда диких пчел

В ней есть абсолютно все, чтобы раздражать. Мусор из слов и отсутствие каких-либо базовых представлений об изяществе их сочетаемости — «Мы вместе поднялись. Ну, как: вместе, но сепаратно до двери», «Мой космос сгниёт без тебя» и, конечно, самое показательное — «Это гангрена всего». Подобных примеров по 10 на страницу. Определенно в литературе есть жанр, который стремится взрывать устоявшиеся семантические и эстетические связи между словами, но здесь — совсем не тот случай. Под этим водоворотом из слов мной видится неприкрытая амбиция на чувственность и интеллектуальность, на утонченность и уникальное мироощущение. В результате я не могу избавиться от ощущения, что автор сначала решила стать великим драматургом, а уже потом села писать пьесу.

Подливает масла в огонь и тот факт, что весьма нелепые с точки зрения логики события происходят в неком узком круге питерской интеллигенции, своего рода богеме, с которой вероятно автор никогда не имела ничего общего, но очень хотела, и вот так до комичного ходульно себе ее придумала.

При этом у Волошиной в этом тексте (других не читал и выводов о человеке по одному произведению призываю не делать ни себя, ни всех остальных) проскальзывает личная травма, добровольная консервация в инфантилизме и эксплуатация ролевой модели ребенка как средство побега от этой травмы, что само по себе могло бы держать и интересовать, особенно в разговоре о жестокой прозе повседневности. Но именно этот потенциал, помноженный на надуманность и пафос поэтики реализации, лишь с удвоенной силой делают для меня текст пьесы невыносимо мертвым и раздражающим своей неприкрытой претензией на возвышенность.

Главным же и абсолютным достоинством получившего спектакля мне видится именно то, что эта 40-страничная пьеса у Бутусова превращается в трехактный спектакль продолжительностью в 4 часа.

Не обнаружив какой-либо солидной фактуры в исходном материале, Бутусов начал сочинять сам, дополнив повествование прямыми отсылками и к «Ностальгии» Тарковского и к Набокову. Последний, к слову, просвечивает и в самой пьесе, но скорее как средство обильного нэймдроппинга (вместе с Вольтером, Шпенглером, Гофманом, Сорокиным, Достоевским и многими-многими другими «умами»), служащим, к сожалению, во-первых, как возможность для Волошиной оправдать пафос текста, а во-вторых, как единственное обнаруженное ей средство нарисовать образ интеллигенции, хотя питерскую интеллигенцию (если таковая где-то осталась) подобные авторы скорее скривят от банальности.

В итоге Бутусов лишь использует пьесу для продолжения своего разговора о театре как реальной жизни. Многие, включая меня, удивлялись, что именно режиссер нашел в этом тексте. Ничего не нашел. Он его использовал как один из элементов, и, встраивая в свое фирменное визионерское пространство болезненно обостренного сознания, продолжает изживать глубокие психологические травмы и гнетущие страхи, как личностные, так и коллективные.

Но по иронии судьбы «Человек из рыбы» получился одним из самых мощных спектаклей режиссера за последние годы. Пустота в основе побудила его еще масштабнее выражаться телесными метафорами и еще насыщеннее рисовать пространство «театральной реальности», где сознательное сосуществует с подсознательным. Его знаменитый трагический фарс разворачивается в полную силу и, за неимением ничего другого, сам становится эпицентром.

По причине все той же пустоты исходного материала еще нагляднее и внушительнее начинает восприниматься метод работы режиссера с актером. Здесь по-прежнему отсутствуют «постдраматические» практики, но за счет телесного и психологического самоистязательства и публичного жертвоприношения себя на сцене, исполнителями достигается искренность и убедительность, которая заставляет даже самый прожженный академизм выглядеть ультрасовременным. При этом не соглашусь со многими. Далеко не у всех в этом спектакле получилась хорошая игра. Многие исполнители, к моей личной досаде, стали заложниками бессвязного вороха слов и обзавелись возможно худшими ролями в своей карьере. Но именно в этом спектакле произошло явление Андрея Бурковского. Сложилось. Внутренний апокалипсис облекается им во внешнюю невозмутимость. И во многом именно он в одиночку выпускает и контролирует мощную стихию «Человека из рыбы». Да, это тот случай, когда на спектакль можно идти ради одного актера. Много видел его ролей, никогда не знал, что в нем сокрыто такое и столько.

Бутусов же здесь остается верен своему найденному стилю и уникальному языку.

Охотно предостерегаю, что тех, кто, учитывая «плодовитость» режиссера в последние годы, им «наелся» и утратил «вау-эффект», тут поджидает все знакомое. Но только здесь, на контрасте с текстом, высказывание Бутусова становится объемнее и дистилированнее.

Однако, не стоит думать, что «Человек из рыбы» — это в данном случае произведение исключительно самого режиссера. Признаюсь, увидев разрыв между объемом текста и масштабом спектакля, сам на это надеялся. Нет, пьесы в спектакле много. Режиссер выжал из нее все возможное. Он ее разобрал на элементы, преподнес их репетитивно, интенсивно искал в отдельных строчках смысл и образ, нашел, прибавил к найденному свою драматургию, но время от времени неизбежно оставляет зрителя наедине с Волошиной, которую (в случае, если пьеса у вас вызывает близкие к моим ощущения) приходится «усиленно терпеть».

Терпение здесь вознаграждается. Единственный навык, который будет полезен при просмотре этого спектакля, как можно дольше не задавать себе вопрос «вокруг чего все это?». Потому что именно этот вопрос начинает разрушать весь внушительный «конструкт» (да простит меня Ася Волошина) и все больше намекает, что перед нами «гангрена всего». Ощущение, что из пушки прямо сейчас на наших глазах стреляют по воробьям, тем не менее быстро сменяется другим. Будто Поль Сезанн или Ван Гог, очаровавшись травмой и амбицией ребенка, вдруг решили заботливо его поддержать и «доделать» его рисунок к детсадовскому конкурсу. Получился шедевр из пустоты, где все приемы режиссера становятся очевидны и прямы, обретают новое величие, но по сути кроме них больше в произведении ничего и не остается. «Как» становится «что». Никогда прежде настолько отчетливо с подобным в искусстве не сталкивался. Завораживает само по себе.

И особенно внушительно в таких условиях начинает выступать фирменная музыкальная драматургия Бутусова, который обожает нанизывать ее на литературу и сценическое воплощение.

Незнакомый с используемой музыкой зритель оказывается во власти сублиминального ощущения — он испытывает сильную эмоцию, но совершенно не может понять отчего. Музыка давно стала чуть ли не важнейшим первоэлементом режиссерского метода Бутусова. И в «Человеке из рыбы» этот метод работает безупречно.

Читайте также:  Приготовление оформление блюд русской кухни

Весь сюжет пьесы крутится вокруг небольшой группы петербургской «богемы», которая всю пьесу рассуждает о высоком, демонстрирует познания банальных философов и знакомство со школьной программой по литературе, а в конце у одной из них при самых нелепых обстоятельствах органы опеки забирают ребенка. В процессе «высоких разговоров» происходят ровно две линии. Первая — персонажи (особенно женские) предъявляют свои психологические травмы. Вторая — иногда в этих разговорах проскакивает «обличение системы» как среды для взращивания этих травм.

Первую линию Бутусов (преимущественно во втором акте) подает прямо, неприкрыто и академически. Он расставляет за драматурга акценты, облекает эти «травмы» в контекст загадочности и преподносит их зрителю как бы в награду, в качестве долгожданного ответа на царящий в первом акте вопрос «что собственно вообще здесь происходит?».

Интереснее репрезентация именно второй. Во время виртуозно сочиненного самим Бутусовым пролога с кросс-ссылкой на Тарковского, на сцене с самого начала неподвижно, застыв, сидят персонажи. Те самые «картонно» рисующие образ молодой петербургской интеллигенции. Но едва пролог завершается, как их неподвижные позы начинает сопровождать тягучая композиция «The last of them»Макса Рихтера. Композиция, чье название переводится, как «Последние из них», что находит прямое отражение в музыке. Зритель, не знакомый с этим произведением, испытывает сильные эмоции, которые к тому же подкрепляются эффектными визуальными решениями. И банальная «богема» вдруг подсознательно перестает восприниматься обыденно и приземленно (как в пьесе) и начинает выглядеть по-русски обреченной. А мало что травмирует так, как вид неглупой, но обреченной молодости.

Когда же после этой мощной сцены приходит время оставить зрителя один на один с пьесой Волошиной, Бутусов сопровождает этот переход песней «Little story» («Небольшая история»), которая опять же, открыто не считываясь у большинства в зале, неосознанно настраивает на так необходимую этой пьесе спасительную волну ненавязчивости, наивности и инфантильности.

Все моменты сильного чувства (которых нет в пьесе, и которые Бутусов привнес в нее телесными рисунками) получают музыкально сопровождение «You only live twice», что переводится «Живешь только дважды» и опять же сублиминально начинает оправдывать все сопутствующие потоки из громоздких слов.

На протяжении всего второго акта, где женские персонажи рассказывают свои истории, постоянно звучит «My society»(«Мое общество»), где центральная строчка вторит «Pleasure was the law in my society» («Удовольствие было законом в моем обществе»). Так режиссер негласно сшивает мелодраматизм истории с политическими реалиями, заставляет психологические травмы героинь выглядеть обратной стороной несовершенства системы. Очень тонкая работа. Музыка то звучит, заглушая исполнителей, то продолжается без звука, о чем нам сообщает эквалайзер плеера на рабочем столе фрилансера (одного из героев спектакля), проецируемого на сцену. А завершается этот перекрестный обстрел из музыки и трех историй знаменитой «Venus»с ее легендарной «She’s got it!», что за несколько секунд оправдывает весь сумбур постоянно сваливающегося в этом акте на зрителя текста.

Сквозным лейтмотивом всего спектакля становится «Running to the rain»(«Бег в дождь») Питера Гэбриэла. Здесь и необходимая обреченность с невозможностью противопоставить разрушающей себя и обрекающей все вокруг системе хоть что-то, кроме побега, и мощная отсылка к спектаклю Бутусова «Бег» по Булгакову, прямым развитием которого и становится «Человек из рыбы», о чем регулярно сообщается зрителю.

В самой пьесе режиссер, как золотой песок, намыл себе два с половиной мощных образа, одним из которых становится фигура бегущей за мыльным пузырем девочки, пробегающей мимо гражданских войн, экологической катастрофы, передела мира и «восторжествования ислама» (тут вопросы к Асе Волошиной, я цитирую). Именно этот отчаянный бег за уязвимостью, за эфемерностью становится гипертекстом спектакля. И единственная досада остается лишь в том, что этот гипертекст постоянно забивается шумом из пустых слов самой пьесы.

Спектакль этот непростой.

Если вы — не адепт Бутусова, он будет выедать ваши ресурсы. Он вернет их с лихвой, но это потребует от вас внушительной жертвы. Если вы ищете в театре возможность после рабочего дня «выгулять наряд» или «заглянуть в буфет в антракте с друзьями и обменяться новостями», лучше выберите другой спектакль. Поступите так же, если вам вдруг когда-то показалось, что Бутусов везде одинаковый, и вы в поиске личных изменений вширь, перестали замечать его качественные изменения вглубь.

Тем не менее, для меня этот спектакль стал настоящим событием. Такие эксперименты режиссера, помогающие ему выяснять отношения с профессией и собой, а проверенному зрителю по-новому переживать и оценивать этот поиск, очень ценю. Гораздо больше двух предыдущих «беспроигрышных» премьер режиссера.

Сильный недостаток у всей этой истории лишь один. Поскольку Бутусов крайне редко берется за «современную драматургию», это его обращение подчеркивается в МХТ (где современная драматургия тоже далеко не всегда представлена самым достойным образом) при каждом удобном случае. А потом зритель получает Волошину. И как бы не удивительно, что после такого зритель долго не хочет никуда кроме «классики» приходить. Потому, что было любопытно, конечно, но «гангрены всего» больше не хочется, спасибо.

В конце постов я обычно всегда привожу цитаты из пьесы-первоисточника, если таковая в основе спектакля есть. В данном случае у меня не поднимается рука, и вместо этого я хочу сделать нечто на мой взгляд более полезное — попросить извинений у Аси Волошиной, которую не знаю лично и которую (что может быть неочевидным из поста) совсем не желаю обидеть. Допускаю, что она может быть роскошным человеком в жизни, в тысячу раз лучше меня. Допускаю, что она может быть хорошим драматургом, а конкретно эта пьеса получилась «такой». Допускаю даже, что просто я — ограниченное создание, не разглядевшее бриллиант. Так что, если вдруг до Аси мои рассуждения дойдут (а сейчас такой век, когда все доходит до всех, но не все доходят до всего), меньше всего я хотел бы выступать в роли ее хэйтера и обличителя. Ася, простите дурака, а еще лучше — не обращайте внимания. Пишите, творите. И пусть у вас все будет хорошо.

Читайте также:  Посолить грибы горячим способом вкусно

Ася Волошина, посмотрев спектакль Юрия Бутусова «Бег», написала пьесу «Человек из рыбы». Бутусов, прочитав пьесу Волошиной, поставил её в МХТ имени Чехова.

В спектакле пять главных персонажей: Света Салманова (Лаура Пицхелаури) — филолог, временно работает риелтором; Гриша Дробужинский (Артём Быстров) — писатель, работающий журналистом; его подруга Лиза (Надежда Калеганова), общая подруга Юлька (Елизавета Янковская) и Бенуа (Андрей Бурковский) — француз-антрополог, разговаривающий по-русски с немецким акцентом. Все они делят между собой пространство съёмной квартиры на Караванной улице и ждут снег. У Салмановой есть дочь, Одри. Ей восемь и она по своей зрелости, выраженной, например, в реакции на смерть улитки Освальда (привет Шпенглеру), может посоперничать с некоторыми взрослыми. Такими, как промышленный альпинист Стасик (Павел Ворожцов) — алкаш, которого приводит в квартиру на душевный разговор накачавшийся «водой жизни» Бенуа. Одри — персонаж внесценический, зрителю её не показывают. В первом действии её заменяет картонный силуэт, во втором о ней во всех подробностях повествует мать, в третьем — и это ещё один гениальный режиссёрский ход — мы слышим её голос. Но, несмотря на физическое отсутствие на сцене, Одри — наиболее «живой» персонаж из всех героев спектакля.

Действие распределено в рамках трёх чётких структур. Начинается всё с хождения со свечкой, и если в начале оно представляет собой высмеивание аналогичной сцены из «Ностальгии» Тарковского, то «арка» к нему в середине и, особенно, в конце первого акта — это уже гениальная метафора. Вместе с ней другие персонажи как бы суммируют то, что они делали в первом действии и «резюмируют» экспозицию. Второй акт имеет двухчастную структуру. Сначала звучит рассказ о Париже (об этом чуть позже), приводящий к своей кульминации: недонаряженный в женское платье артист (Бенуа) торжественно декламирует текст под звучание Марсельезы в исполнении Мирей Матьё. А далее идут монологи трёх женщин, распределённых по трём «ящикам», символизирующим комнаты. Салманова по скайпу рассказывает мужу об их дочери. Юлька говорит сама с собой и иногда с Бенуа. Она в «гинекологическом» ключе рассказывает о своей любви к Грише. Лиза, облачившись в колдунью и под «аккомпанемент» зажжённых свечей читает отрывок из будущего романа возлюбленного, лежащего рядом. Сначала все они долго говорят по очереди, затем их фразы становятся короче, но ускоряется темп передачи реплик, заставляя слушателя с каждой минутой всё быстрее переключаться с одного монолога на другой. В конце действия героини от слов переходят к танцу, а внимание с одной на другую перескакивает уже благодаря быстро включающемуся и выключающемуся свету в их «коробках». Скорость работы лампочек растёт пропорционально громкости музыки и по достижении естественного предела зрительского восприятия всё обрывается. Третий акт построен по принципу постепенного сведения общей динамики действия до минимума.

Декорации в спектакле символические и выдержаны в чёрно-белых цветах. Мебель — только самая необходимая. Качели. Шары. Картонные силуэты людей и дерева. Три кирпичных стены. Иногда появляется чёрный диск. С обратной стороны он снабжен оранжевой лампочкой и, когда его появление сопровождается спуском белой стены, он напоминает солнечное затмение.

Юрий Бутусов обладает уникальным театральным стилем и его вполне можно назвать создателем собственного сценического языка. Для него характерен нестандартный, почти «цирковой» выбор жестов для воплощения обычных идей. Например, одна из героинь что-то выпивает, но не просто берёт стакан и опустошает его или создаёт соответствующую «иллюзию». Она бьёт свободной рукой по руке с бокалом, резко нагибается назад и опрокидывает на себя имевшуюся в сосуде воду. Этот «мотив» множится, к нему присоединяются, подобно сэмплам, жесты других персонажей, и всё вместе складывается в необычную перформативно-танцевальную «партитуру».

Текст здесь — лишь одно из средств (как и в принципе в постдраматическом театре), но вовсе не главенствующее. При этом сам спектакль фактически — сюжетный. Режиссёр разбивает текст на отрывки и по-разному их комбинирует. Слова подаются двумя способами: либо скандируются с надрывом, как правило, в сочетании с музыкой, либо читаются тихим, чуть ли не сорванным голосом в полной тишине. «Усреднённая» декламация, конечно, тоже есть, но она в данном случае не показательна. Этими крайностями создаётся особый эффект: актёр словно достигает эмоционального предела и проваливается в пустоту. Но это падение стоило того, чтобы хоть немного прожить «на максимуме». Для «полутонов» есть другие режиссёры.

Многие отрывки повторяются несколько раз. Главный монолог, звучащий в спектакле трижды — история о том, как писать о Париже после всего того, что о нём уже написано. Один из образов этого отрывка — девочка, бегущая по всем кварталам Парижа с мыльным пузырём. Второй образ — ива, стоящая на стрелке острова Ситэ. По вечерам влюблённые собираются вокруг в таком количестве, что перестают «дифференцироваться на пары». По мысли читающего, эта ива — образ мира. Если с ней что-то случится, мир рухнет. В первый раз этот «ритурнель» звучит в устах писателя в бытовой обстановке богемной квартиры среди других всеобщих размышлений о культуре и патриотизме на языке современных «гуманитариев». Второй раз его произносит алкоголик-интеллигент на скамейке, в третий — Салманова.

Особая атмосфера на спектакле создаётся благодаря растянутому времени. И эта тягучесть наполняется всякий раз по-новому. В первом действии можно обратить внимание на такие вещи, как объятия Лизы и Гриши. В любой другой стилистике это были бы просто «обнимашки» разной степени «откровенности», а у Бутусова оно останавливает время и объятие плавно перетекает в танец под музыку саксофона. В третьем действии персонажи «материально» растягивают слова и нарочито медленно выполняют неестественные движения. И это очень уместный приём. В этот момент хрупкий интеллигентский мирок лопается от вторжения извне. Органы опеки забирают девочку. Лишь мать по-брехтовски отстраняется от своего персонажа, взирая на этот кошмар с дистанции и рассказывает о Париже бесцветным голосом. Действие вроде бы повисает незавершённым и по тексту мы действительно не слышим полноценной «развязки», но зато здесь Бутусов делает замечательный театральный финал, визуализируя образ, звучавший в главном монологе: все герои надевают красные береты и запускают летать по сцене огромные мыльные пузыри. Наш мир не обречён, если в нём присутствуют такие вот моменты.

Ссылка на основную публикацию
Adblock detector